docbaza.ru

Характеристика образа Сергия Радонежского

Произведение Б. К. Зайцева «Преподобный Сергий Радонежский» было написано в 1925 году в эмиграции. Это жизнеописание самого почитаемого на Руси святого старца. По признанию автора, такая тема — «никак не явилась бы автору и не завладела бы им в дореволюционные годы». Читая жизнеописание знаменитого русского святого XIV века, я отметил, что именно во времена потрясений могут появляться такие произведения, дышащие страданием и надеждой, печалью и любовью — всеми высокими чувствами, которые могут возникнуть в душе человека, болеющего за свое Отечество.

Я понял, что автору этого произведения эти чувства близки и понятны. Мне пришлось по душе также и то, что автор изобразил Сергия именно как русского национального святого, со всеми присущими русскому человеку душевными качествами, из которых автор выделил ярче всех «скромность подвижничества». Черта очень русская. Не зря в жизнеописании своими человеческими приметами и самой сутью подвига Сергию противопоставляется другой, католический святой — Франциск Ассизский. Преподобный Сергий не отмечен особым талантом, даром красноречия. Он «бедней» способностями, чем старший брат Стефан. Но зато он излучает свет — незаметно и постоянно.

Б. К. Зайцев в своем произведении поставил перед собой задачу, как я полагаю, раскрыть образ Сергия в постепенном, ясном, непрерывном и даже не в драматическом восхождении к святости. Святость растет в нем органично.

Сергий последовательно тверд и непреклонен в своей кротости, смирении, скромности. Когда монастырская братия вдруг начала роптать, игумен не впал в пастырский гнев, не стал обличать своих «детей» за греховность. Он, уже старый человек, взял посох свой и ушел в дикие места, где основал скит Киржач. И другу своему, митрополиту московскому Алексию, не позволил наложить на себя золотой крест митрополичий: «От юности я не был златоносцем, а в старости тем более желаю пребывать в нищете».

Таким мировоззрением св. Сергий на Руси завоевывает великий нравственный авторитет, который, как показала история, только и позволяет ему совершить главный подвиг жизни — благословить Дмитрия Московского на битву с поработителями Отечества.

В произведении Зайцева св. Сергий — неотъемлемая часть России. Я был в Радонеже на открытии памятника св. Сергию. Там, на фоне русской природы, острее почувствовал эту великую связь св. Сергия с нашей Родиной, столь же кроткой, светлой в своей печали и притихшей как бы в ожидании чуда.

Но, к сожалению, светлые чудеса на Руси случаются гораздо реже, чем великие потрясения. Во времена ордынского ига Русь испытывала двойной удар: «разоряли и чужие, и свои». Все эти несчастья испытала на себе семья отрока Варфоломея. Отец будущего святого, Кирилл, получил в Радонеже поместье, но сам уже, по старости, не мог вести хозяйство. Его заменил сын Стефан. На Варфоломея надежды не было, потому что отрок все больше стремился к уединению, к молитве, к Богу. Тяжелая жизнь еще сильнее укрепляла его в мысли покинуть родной дом и стать иноком.

Автор показывает Варфоломея еще до конца не представляющим, от чего и ради чего он решает отказаться в жизни. Перед читателем предстает скромный, погруженный в общение с Богом отрок. Отец, как мог, сдерживал сына от этого шага: «Мы стали стары, немощны; послужить нам некому; у братьев твоих немало заботы о своих семьях. Мы радуемся, что ты стараешься угодить Господу. Но твоя благая часть не отнимется, только послужи нам немного, пока Бог возьмет нас отсюда; вот, проводи нас в могилу, и тогда никто не возбранит тебе».

Варфоломей пожалел родителей и остался. Пожертвовал своим влечением к зовущей к себе новой жизни ради родных людей. В связи с этим вновь вспомню о противопоставлении св. Сергия св. Франциску. Автор уверен, что «Св. Франциск ушел, конечно бы отряхнул прах от всего житейского, в светлом экстазе ринулся бы в слезы и молитвы подвига. Варфоломей сдержался. Выжидал».

Здесь, по-моему, разрешился более вопрос нравственный, чем религиозный. Разрешился таким образом, что для русской души нравственное и религиозное неразрывно. Во всяком случае, русская душа всегда в подобных случаях мучается и мечется перед выбором, Сейчас трудно сказать, как поступил бы Варфоломей, если бы эти сдерживающие его житейские обстоятельства затянулись. Автор жизнеописания считает, что, «наверное, не остался бы. Но, несомненно, как-нибудь с достоинством устроил бы родителей и удалился бы без бунта. Его тип иной. А отвечая типу, складывалась и судьба...».

После ухода в дикие места вместе с братом Стефаном им пришлось нелегко. В ските надо было много трудиться. Брат оказался много слабее Варфоломея, и большая часть трудов легла на плечи будущего святого.

Вскоре, после пострижения его в иноки и ухода от него игумена Митрофана, св. Сергий остался совсем один среди дикой природы.

Автор особо подчеркивает расположенность св. Сергия к аскетизму: «Аскетический подвиг — выглаживание, выпрямление души к единой вертикали. В таком облике она легчайше и любовнейше соединяется с Первоначалом, ток божественного беспрепятственней бежит по ней...»

Наивно полагать, мне кажется, что св. Сергию в особенно трудные, первые месяцы одиночества помог тысячелетний опыт монашества. Опыт одиночества передать невозможно. К этому человек приходит сам, перешагнув через себя, и учась у самого себя, и поддерживая сам себя.

Как всякий отшельник, св. Сергий прошел сквозь тоску, отчаяние, упадок чувств, утомление, обольщение более легкой жизнью святой Сергий вышел победителем из этой борьбы, подчинив дух свой линии Бога.

Интересно в изображении образа св. Сергия раскрытие широты его взглядов. Известно, что он, будучи православным, насаждал среди своих подопечных в некотором смысле западную культуру: труд, порядок, дисциплину. Он не был проповедником, ни он, ни ученики его не занимались миссионерской деятельностью. И это только еще более повысило его авторитет в народе.

Не буду описывать подвиг преподобного Сергия, его роль в победе русских войск на Куликовом поле. Это всем известно. И сам автор жизнеописания заострил свое внимание на моментах восхождения преп. Сергия к подвигу его жизни. Ни он, ни Дмитрий Донской не дожили до окончательного освобождения Руси от поработителей, но они заложили прочный духовный фундамент, на котором Россия твердо стоит до сих пор.

Б. К. Зайцеву удалось создать образ народного героя, который во времена крови и насилия поддерживал дух соотечественников.

Автор заканчивает жизнеописание, накладывая последний важнейший штрих на облик преп. Сергия. Он говорит о том, что, «не оставив по себе писаний, Сергий будто бы ничему не учит. Но он учит именно всем обликом своим: одним он утешение и освежение, другим — немой укор. Безмолвно Сергий учит самому простому: правде, прямоте, мужественности, труду, благоговению и вере».

В этом, я считаю, самая главная ценность образа великого старца, изображенного рукой талантливого русского художника слова Б. К. Зайцева.

www.school-essays.info

Характеристика образа Сергия Радонежского

Произведение Б. К. Зайцева «Преподобный Сергий Радонежский» было написано в 1925 году в эмиграции. Это жизнеописание самого почитаемого на Руси святого старца. По признанию автора, такая тема — «никак не явилась бы автору и не завладела бы им в дореволюционные годы». Читая жизнеописание знаменитого русского святого XIV века, я отметил, что именно во времена потрясений могут появляться такие произведения, дышащие страданием и надеждой, печалью и любовью — всеми высокими чувствами, которые могут возникнуть в душе человека, болеющего за свое Отечество.

Я понял, что автору этого произведения эти чувства близки и понятны. Мне пришлось по душе также и то, что автор изобразил Сергия именно как русского национального святого, со всеми присущими русскому человеку душевными качествами, из которых автор выделил ярче всех «скромность подвижничества». Черта очень русская. Не зря в жизнеописании своими человеческими приметами и самой сутью подвига Сергию противопоставляется другой, католический святой — Франциск Ассизский. Преподобный Сергий не отмечен особым талантом, даром красноречия. Он «бедней» способностями, чем старший брат Стефан. Но зато он излучает свет — незаметно и постоянно. Б. К. Зайцев в своем произведении поставил перед собой задачу, как я полагаю, раскрыть образ Сергия в постепенном, ясном, непрерывном и даже не в драматическом восхождении к святости. Святость растет в нем органично.

Сергий последовательно тверд и непреклонен в своей кротости, смирении, скромности. Когда монастырская братия вдруг начала роптать, игумен не впал в пастырский гнев, не стал обличать своих «детей» за греховность. Он, уже старый человек, взял посох свой и ушел в дикие места, где основал скит Киржач. И другу своему, митрополиту московскому Алексию, не позволил наложить на себя золотой крест митрополичий: «От юности я не был златоносцем, а в старости тем более желаю пребывать в нищете».

Таким мировоззрением св. Сергий на Руси завоевывает великий нравственный авторитет, который, как показала история, только и позволяет ему совершить главный подвиг жизни — благословить Дмитрия Московского на битву с поработителями Отечества. В произведении Зайцева св. Сергий — неотъемлемая часть России. Я был в Радонеже на открытии памятника св. Сергию. Там, на фоне русской природы, острее почувствовал эту великую связь св. Сергия с нашей Родиной, столь же кроткой, светлой в своей печали и притихшей как бы в ожидании чуда.

Но, к сожалению, светлые чудеса на Руси случаются гораздо реже, чем великие потрясения. Во времена ордынского ига Русь испытывала двойной удар: «разоряли и чужие, и свои». Все эти несчастья испытала на себе семья отрока Варфоломея. Отец будущего святого, Кирилл, получил в Радонеже поместье, но сам уже, по старости, не мог вести хозяйство. Его заменил сын Стефан. На Варфоломея надежды не было, потому что отрок все больше стремился к уединению, к молитве, к Богу. Тяжелая жизнь еще сильнее укрепляла его в мысли покинуть родной дом и стать иноком.

Автор показывает Варфоломея еще до конца не представляющим, от чего и ради чего он решает отказаться в жизни. Перед читателем предстает скромный, погруженный в общение с Богом отрок. Отец, как мог, сдерживал сына от этого шага: «Мы стали стары, немощны; послужить нам некому; у братьев твоих немало заботы о своих семьях. Мы радуемся, что ты стараешься угодить Господу. Но твоя благая часть не отнимется, только послужи нам немного, пока Бог возьмет нас отсюда; вот, проводи нас в могилу, и тогда никто не возбранит тебе».

Варфоломей пожалел родителей и остался. Пожертвовал своим влечением к зовущей к себе новой жизни ради родных людей. В связи с этим вновь вспомню о противопоставлении св. Сергия св. Франциску. Автор уверен, что «Св. Франциск ушел, конечно бы отряхнул прах от всего житейского, в светлом экстазе ринулся бы в слезы и молитвы подвига. Варфоломей сдержался. Выжидал».

Здесь, по-моему, разрешился более вопрос нравственный, чем религиозный. Разрешился таким образом, что для русской души нравственное и религиозное неразрывно. Во всяком случае, русская душа всегда в подобных случаях мучается и мечется перед выбором, Сейчас трудно сказать, как поступил бы Варфоломей, если бы эти сдерживающие его житейские обстоятельства затянулись. Автор жизнеописания считает, что, «наверное, не остался бы. Но, несомненно, как-нибудь с достоинством устроил бы родителей и удалился бы без бунта. Его тип иной. А отвечая типу, складывалась и судьба...».

После ухода в дикие места вместе с братом Стефаном им пришлось нелегко. В ските надо было много трудиться. Брат оказался много слабее Варфоломея, и большая часть трудов легла на плечи будущего святого.

Вскоре, после пострижения его в иноки и ухода от него игумена Митрофана, св. Сергий остался совсем один среди дикой природы.

Автор особо подчеркивает расположенность св. Сергия к аскетизму: «Аскетический подвиг — выглаживание, выпрямление души к единой вертикали. В таком облике она легчайше и любовнейше соединяется с Первоначалом, ток божественного беспрепятственней бежит по ней...»

Наивно полагать, мне кажется, что св. Сергию в особенно трудные, первые месяцы одиночества помог тысячелетний опыт монашества. Опыт одиночества передать невозможно. К этому человек приходит сам, перешагнув через себя, и учась у самого себя, и поддерживая сам себя.

Как всякий отшельник, св. Сергий прошел сквозь тоску, отчаяние, упадок чувств, утомление, обольщение более легкой жизнью святой Сергий вышел победителем из этой борьбы, подчинив дух свой линии Бога.

Интересно в изображении образа св. Сергия раскрытие широты его взглядов. Известно, что он, будучи православным, насаждал среди своих подопечных в некотором смысле западную культуру: труд, порядок, дисциплину. Он не был проповедником, ни он, ни ученики его не занимались миссионерской деятельностью. И это только еще более повысило его авторитет в народе.

Не буду описывать подвиг преподобного Сергия, его роль в победе русских войск на Куликовом поле. Это всем известно. И сам автор жизнеописания заострил свое внимание на моментах восхождения преп. Сергия к подвигу его жизни. Ни он, ни Дмитрий Донской не дожили до окончательного освобождения Руси от поработителей, но они заложили прочный духовный фундамент, на котором Россия твердо стоит до сих пор. Б. К. Зайцеву удалось создать образ народного героя, который во времена крови и насилия поддерживал дух соотечественников.

Автор заканчивает жизнеописание, накладывая последний важнейший штрих на облик преп. Сергия. Он говорит о том, что, «не оставив по себе писаний, Сергий будто бы ничему не учит. Но он учит именно всем обликом своим: одним он утешение и освежение, другим — немой укор. Безмолвно Сергий учит самому простому: правде, прямоте, мужественности, труду, благоговению и вере».

В этом, я считаю, самая главная ценность образа великого старца, изображенного рукой талантливого русского художника слова Б. К. Зайцева.

www.uznaem-kak.ru

Образ преподобного Сергия Радонежского в иконописных источниках

Образ Сергия Радонежского, запечатленный в произведениях религиозного творчества XIV-XVI вв. (прежде всего) и умопостигаемый как образ «совокупный», как некое обобщение и согласование впечатлений от многих «частных» образов, представляет собой один из основных источников наших сведений о Преподобном. Чем этот род источников уступает письменным («словесным») источникам, известно, и здесь об этом говорить нет необходимости. Но и у произведений «изобразительного» ряда есть свои преимущества. Одно из них состоит хотя бы в том, что количество людей, прочитавших «Житие» Сергия и в XV веке, после того как оно было составлено, и в любой другой век, по XX включительно, было несравненно меньше, чем тех, кто видел иконные изображения Сергия. Чтобы их увидеть, надо было хоть раз побывать в церкви, а так как в старину люди обычно ходили в церковь постоянно, то они постоянно и видели образ Сергия, и впечатления от него суммировались, уплотнялись и жили не только в сознании верующего. И это последнее отсылает и к другому преимуществу.

Рака с мощами прп. Сергия Радонежского. Троицкий собор. Свято-Троицкая Сергиева Лавра

«Житие» Сергия в Епифаниевой (да и более поздних) редакциях, не считая специально предназначенных для народа, предполагает значительную затрату времени, определенный уровень «логико-дискурсивного» умения и солидную практику применения этого умения при самостоятельном чтении (стоит напомнить, что Епифаниевский текст «Жития» очень пространен и образует, собственно говоря, целую книгу; в нем многое не имеет отношения непосредственно к Сергию, он изобилует длиннотами и повторениями, а иногда и не вполне ясен; недаром история «Жития» Сергия есть история упрощений, прояснений, адаптации текста к уровню народного сознания, а иногда и просто понимания, вкуса, читательских предпочтений [1]. Учитывая эти особенности отношения читателя и «Жития» и то, что само чтение – акт сознательный и целеполагающий, требующий принятия решения, а зрение-созерцание чаще всего не требует ни каких-либо решений, ни целеполагания, ни даже участия сознания (разумеется, конечно, далеко не во всех случаях), а наоборот, часто связано с некиим «сном» сознания, с отключением «логико-дискурсивного», с известной спонтанностью, приходится заключить, что в случае зрения-созерцания многое совершается на нижних этажах сознания, в подсознании, в сфере бессознательного – как индивидуального, так и «коллективного». Словесный текст характеризуется дискретностью, прерывностью и по необходимости ориентирует читателя на некие аналитические процедуры. Живописный (в данном случае – иконописный) текст непрерывен [2] и воздействует именно непрерывностью на зрителя, вовлекая его в себя, отвлекая от рефлексии по поводу частностей и анализа и вовлекая в целостно-единое восприятие синтезирующего характера (нередко даже не считаясь с желанием, намерением и волей зрителя). В силу хотя бы только этих обстоятельств роль иконных изображений Сергия Радонежского в формировании некоего усредненного, «соборного» образа Сергия в сознании, в чувствах, в переживаниях русского народа совершенно особая. При этом, разумеется, нужно учитывать, что существует, помимо «соборного» образа Сергия, много градаций, определяемых и личными особенностями зрителя, и – шире – типологией отношений между иконой и зрителем, распределением активной и пассивной ролей при первой встрече зрящего и зримого. От того, настигает ли с неожиданностью и внезапностью иконный образ своего зрителя или он по собственной инициативе, целенаправленно и сознательно сам выбирает эту первую (да и не только первую) встречу, зависит многое, между прочим, и сам результат встречи, зависящий, впрочем, и от других обстоятельств.

Но уже после первых встреч зрителя с иконным образом, когда первое общее впечатление отстоится и начинается некая глубинная работа сознания в поисках смысла, у заинтересованного зрителя возникает желание узнать и почувствовать, чтобы потом самому пережить это в глубине своей, как это было и каков сам этот Сергий. Чтобы удовлетворить это желание, человек обращается к иконному образу и как бы обращается безмолвно к нему, входя с ним в сношения, и, при удаче, образ отвечает зрителю на его вопросы. Иначе говоря, возникает ситуация немого вопросо-ответного диалога двух безмолвствующих, но понимающих друг друга. Такой диалог, все огромное количество таких диалогов, где инициатива чаще всего принадлежит вопрошающему, образуют то пространство Сергия в народном сознании, в котором объединены и – по идее – свободно общаются верующие и Сергий. Но и в индивидуальном личностном сознании, в сознании исследователя-специалиста неоднократно задаются подобные вопросы – и не столько о жизненном пути святого, о его делах, сколько, прежде всего, о том, каков Сергий. Именно в этой точке испытывается наибольший дефицит. Конечно, о Сергии судят по его жизни, по его делам, по его духу, по всему тому, что в той или иной мере отражает «человеческое» Сергия. Но зная то, что знают о Сергии, как бы еще и сознают неполноту этого знания – и не только в деталях, но именно в главном, в той глубине тайны, которая предполагается в Сергии. И решение этой загадки ищут во многих случаях именно в иконописных источниках, где святой оказывается как бы один на один с предстоящим ему, где жизнь и дела чаще всего оттеснены на второй план, на периферию, образуемую клеймами, или же вовсе отсутствуют.

Сергий Радонежский с житием. Икона. XVI в. ГТГ

В работе о Сергии, где главный интерес составляет тайна его духа, особенно уместен некий поневоле краткий и неполный обзор иконописных источников его образа.

С конца XIV века по XVII век было создано весьма значительное количество «несловесных» образов Сергия. Нельзя сомневаться, что их было больше, но многое, видимо, было потеряно. Возможно, что наибольшей потерей была утрата первого опыта иконописного «портретирования» Сергия, принадлежащего племяннику и сподвижнику, воспитаннику и постриженику своего дяди Феодору. В известном «Сказании о иконописцах» находим:

[...] святый Феодор, архиепископъ Ростовский, сродникъ сый святого Сергия, писаше святыя иконы. Той, егда бысть архимандритомъ въ Симоновом монастыре на Москве, написа образ дяди своего, святого Сергия чудотворца зело чудно. И зде на Москве, обретаются его письма иконы» (Сахаров, 1849. Приложение, 14).

Всю жизнь Сергий был на виду у Феодора (да и пережил святитель Феодор своего дядю менее чем на три года). Судя по всему, иконный образ Сергия был создан после смерти Преподобного, т.е. в отрезке между 1392 (25 сентября) и 1394 (28 ноября) годами, но все-таки полностью исключать, что образ Сергия мог писаться еще при его жизни, едва ли можно [3]. Каким бы иконописцем святитель Феодор ни был и даже сколь бы наблюдателен он ни был, при нем оставались преимущества, в которых ему не было равных – знание Сергия и любви к нему. Если бы этот образ дошел до нас, мы получили бы редкую возможность познакомиться с взглядом на Сергия изнутри его семейно-родового круга.

К сожалению, не обобщен опыт (и, видимо, в должной мере не собраны материалы) исследования «Сергиевых» икон в XVIII-XX веках, а эволюция иконного образа Сергия в эти три века могла бы лучше объяснить подступы к тому канону в изображении Преподобного, который нам известен по второй половине XIX – началу XX века. Да и относительно изучения образа Сергия в изображениях XV-XVII вв. собирательская и классификационная часть работы на уровне общего свода все еще не завершена, хотя, нужно сказать, многое (и часто из наиболее значительного) восстанавливается по каталогам и описаниям крупнейших иконохранилищ, ср. Антонова-Мнева 1963, т. I-II (собрание ГТГ); Др.-р. иск. Катал. 1966, 28 (XVI в.), 48 (1677) (Собрание ГРМ); Тр.-Серг. Лавра [1968]; Попов 1975; собрания и исследования новгородской иконы (и даже монументальной иконописи, ср. Лифшиц 1987, илл. 391) и т. п. Нужно признать, что ощущается дефицит и работ, посвященных изображению Сергия Радонежского в древнерусской иконописи и миниатюре, хотя в некоторой части этот пробел заполняется трудами более частного значения, ср.: Буслаев 1910, 305-307; Алпатов 1933, 15-26, 109; Арциховский 1944, 176-198; Лазарев 1955, т. 3, 149-150; Лихачев 1956, т. XII, 105-115; Лихачев 1962; Белоброва 1958, 12-18; Белоброва 1966, 91-100 (о некоторых изображениях самого Епифания Премудрого); Николаева 1966, 177-183; Филатов 1966, 277-293; Филатов 1969, 62-66; Хорошкевич 1966,281-286; Кочетков 1981, 335-337 и др.

Изображения Сергия не только многочисленны и не только отличаются довольно большим «типологическим» разбросом, но и выполнены в разной технике (иконопись, миниатюра, шитье – покров, пелена, плащаница; работа по металлу) и в разном «жанре» – икона, икона с житием, изображения в связи с определенным эпизодом в жизни Сергия или их последовательности, включение Сергия в изображения «собора святых», который реально в жизни никогда не собирался и по хронологическим причинам не мог собраться, изображения Сергия вместе с людьми его круга (например, с Никоном Радонежским), которым (образам) может быть поставлена в соответствие некая бесспорная реалия, и т.п.

Одним из наиболее ранних из известных и дошедших до нашего времени изображений Сергия Радонежского является покров на раку Преподобного с его образом, представляющий собою вклад Василия I в Троицу и датируемый обычно 1424 (?) годом (см. Тр.-Серг. Лавра [1968], илл. 133-135, весь покров и два изображения Сергия, данные в разных масштабах). Нельзя исключать, что автор изображения мог знать Сергия. Перед нами по внешним признакам старец (очень большая лопатообразная и аккуратно убранная борода; обилие гладко расчесанных волос на голове с пробором посередине), но взгляд не старческий, внимательный, может быть, несколько сосредоточенный, как бы в ожидании чего-то, что имеет стать; брови занимают по ширине все лицо с пропуском верхней части носа (переносицы); влево и вправо от носа каждая бровь отчетливо направляется вниз; нос (как, впрочем, и в большинстве других изображений) подчеркнут; также подчеркнуты оба уха, несколько выдвинутые вперед и как бы вывернутые к зрителю; дуга усов, обегающая уста и круто спадающая вниз, образует вместе с бородой довольно изощренную, во всяком случае не без умышленности фигуру, в верхней части которой почти правильный круг, приоткрывающий отчасти рот и подбородок. Изображение Сергия несколько геометризовано, отсюда – некоторая умышленная схематичность. Так, определенно намечается доминирующая вертикаль – пробор на голове, нос, расходящийся (к низу) под фелонью темно-вишневого цвета светлый клин, на котором в свою очередь изображены два креста по вертикали, разделенные правой рукой Сергия, как бы стыдливо не дающего правой и левой части фелони разойтись дальше, и левой рукой с находящимся в ней в вертикальном же положении свитком. Оппозитивно ориентированная горизонталь (если не считать 9 горизонтальных «крыльев» крестов) представлена горизонтально расположенным «воротником», прерываемым только бородой и усами. Общее впечатление, производимое выражением лица Сергия, – серьезность, прислушивание к тишине, печальность, не затрагивающая волю, спокойное ожидание, без попыток торопить событие, проницательность, смягченная мудростью, задумчивость и глубокое спокойствие. Нужно признать, что сам тип лица, явно еще не канонизированный, довольно заметно отстоит от других изображений Сергия и должен быть признан достаточно индивидуальным вариантом «портретирования» [4].

К середине XV века, т.е. лет 20 спустя, относится другой покров с изображением Сергия Радонежского (см. Тр.-Серг. Лавра [1968], илл. 148: фрагмент – погрудное изображение). Здесь представлен совсем иной тип святого, может быть, более простой и светлый, как бы опустошенный от всего лишнего и располагающий к рефлексии. Поражает по сравнению с только что описанным покровом высота, широта [5] и чистота тела, ограниченного справа, сверху и слева довольно узкой полоской волос, плотно охватывающих лоб, но лишенных (в отличие от первого покрова) чего-либо форсирующего и/или умышленного, формально акцентированного. Та же благородная простота, особенно заметная при сравнении с первым покровом, доводится до уровня принципа, нигде, однако, не впадающего в упрощенчество: нос тоже тонок, но не утрированно; уши прижаты к голове (как и волосы); каждая из бровей оказывается почти симметричной. Если на первом покрове в глазах Сергия обнаруживает себя установка на некоторую, может быть, несколько излишнюю детальность проработки, «реалистичность», известная несимметричность зрачков обоих глаз, создающая эффект (впрочем, легчайший) некоей несогласованности, оставляющей лазейку для предположения о некоей неравновесности, может быть даже, для подозрения в тени каких-то признаков неполной гармонизированности, «расколотости», то на втором покрове внутренняя согласованность (в частности, и симметрия), после того как убрано все лишнее и отвлекающее от главного – того в лице, что отражает душу и дух святого, выступает как бы сама по себе, в чистом виде. Это аскетизм письма-«шитья», соотносимый с аскетизмом святого, никогда не принимавшим форм даже близких к крайностям, позволяет лицу (в данном случае не лику!) стать зеркалом души, ума, волевого начала (правда, достаточно оттесненного) в их согласии друг с другом и взаиморастворении. В известном отношении это изображение Сергия несколько условно и даже не без признаков абстрактности: плотское, природное, натуралистическое оттеснено ровно настолько, чтобы духовное в лице проступило с должной определенностью – до той грани, за которой заявляет о себе мистическое. Среди многих изображений Сергия это – одно из лучших, поскольку – в конечном счете – оно вводит в самое преддверье Сергиевой тайны.

Третий покров с изображением Сергия Радонежского, также относимый к середине XV века, представляет преподобного стоящим, с характерным жестом правой руки (в левой руке свиток), Он заключен в очень узкое и очень удлиненное пространство покрова, рамки которого оставляют минимум места для фона. Не касаясь техники изображения, перед нами – тот же тип святого, что и на предыдущем покрове, человека, погруженного во что-то главное, помнящего и злобу мира сего и небесную глубину, знающего, что значит жить в Боге и что такое то «ненавистное разъединение», которое не позволяет небу спуститься на землю. Сергий, несомненно, один из главных строителей христианского сознания на Руси, натура творческая, созидательная, сознательно выбравшая свой путь, который стал путем многих. Но Сергий был помимо всего человеком широкого ума и при этом отличался абсолютной трезвостью. У него не было иллюзий, что здесь на земле все возможно, что все грешники станут праведниками. Поэтому у него было много забот и многая печаль, о которой по визуальным его образам мы судим полнее и тоньше, нежели по сверхдлинному «Житию» Сергия.

Два последних изображения Сергия на покрове, относящиеся оба к середине XV века, могут быть поняты как свидетельство некоей провиденциальности, не раз обнаруживавшейся в подобных обстоятельствах. В самом деле, в середине XV века оставалось немного людей, кто мог знать Преподобного лично и мог рассказать об этом. Это были люди рождения конца 70-х – начала 80-х годов XIV века. В середине следующего века они достигли 70-летнего возраста (70 лет – человека век). И перед уходом последних свидетелей, когда дверь к Сергию будет навсегда захлопнута, провидению было угодно, чтобы сложился (и потом был бы, как по эстафете поколений, передан потомкам) в изобразительном искусстве тот тип Преподобного, по которому можно с наибольшей адекватностью судить и о Сергии, хотя бы догадываться о его тайне. Действительно, пройдет три четверти века, т.е. сойдут со сцены люди, родившиеся в середине XV века, и обнаруживаются две тенденции, развившиеся из одного и того же «пред-канонического» типа. Одна из них удерживает «внешнее» и позволяет «внутреннему», главному уйти в тень. Во второй половине XVI – XVII веке она набирает силу. Характерный пример начинающейся «деспиритуализации» образа – покров с изображением Сергия Радонежского (вклад Василия III, 1525), см. Тр.-Серг. Лавра [1968], илл. 145 (стоит сравнить этот образ с внешне очень близким ему на илл. 144). Другая тенденция в том, чтобы насколько можно точно – не во внешнем, а во внутреннем, в духовном – удержать тот вершинный образ Преподобного, о котором можно судить по образцам середины XV века. Эту вторую тенденцию при всех иных различиях можно обнаружить в покрове с изображением Сергия, тоже из вклада Василия III в 1525 г., см. Тр.-Серг. Лавра [1968], илл. 149, хотя это изображение несколько «плотнее» изображения на илл. 148.

К первой четверти XVII века относится икона мастерской Троице-Сергиева монастыря в Климентовской слободе (1000-летие 1988, илл. 140). По ней легко определить тот большой путь, который проделал образ Сергия в изобразительном искусстве.

Возвращаясь к более раннему времени, стоит отметить известную икону Сергия Радонежского в житии, происходящую из старообрядческой молельни в Токмаковом переулке в Москве (сейчас – ГТГ), особенно ее тщательно прописанные клейма, доставляющие ценнейший материал бытового, культурного (в частности, и архитектурного) характера и с хорошим чувством вкуса и композиционно умело трансформировавшего сюжет Епифаниева «Жития» в изобразительный ряд [7]. Само изображение (поясное) Сергия сделано достаточно тонко и с чувством меры. Это, несомненно, пример «хорошего» воплощения образа Сергия, приближающегося к лучшим образцам [8].

Не касаясь других многочисленных «Сергиев» в XV, а особенно XVI-XVII веках, представление (впрочем, неполное) о которых можно составить по существующим их воспроизведениям, исследованиям, каталогам, основные из которых были уже указаны, целесообразно указать икону особого «под-жанра» – избранные святые – Сергий и святые. Его характерными образцами можно считать, с одной стороны пятифигурную композицию ростовских святых чудотворцев (слева направо) – Сергий, Игнатий, Леонтий, Исаия и Авраамий (Ростов, конец XV – начало XVI в.). На полях изображены двое юродивых – Исидор и Максим (см. 1000-летие 1988, № 85); с другой же стороны, покров с изображением Сергия и Никона Радонежских (1587 г.): две фигуры на четверть оборота, повернутые друг к другу (см. Тр.-Серг. Лавра [1968], илл. 158) и образующие именно пару.

Ростовские чудотворцы и Сергий Радонежский (крайний слева). Икона. Ростов. XV-XVI вв. РЯХМЗ

Другой «под-жанр» в изображениях Сергия – отмеченные события в жизни Преподобного. Наиболее распространен мотив Явления Богоматери Сергию, достаточно широко представленный в XVI и в XVII веках. Несколько примеров. Первый – икона, которую относят к первой четверти XVI века (ГРМ): Сергей выходит навстречу Богородице (1000-летие 1988, № 82); второй – пелена того же содержания (вклад Соломонии Сабуровой, 1525); многофигурная композиция, распадающаяся на центральное поле, две горизонтальных полосы – верхнюю и нижнюю и четыре (по два с каждой стороны) клейма; центр композиции – Голгофский Крест, по левую сторону которого Богоматерь с двумя спутниками – Петром и Иоанном, а по правую – коленопреклоненный Сергий – Тр.-Серг. Лавра [1968], илл. 151), см. илл. 10; третий – пелена (вклад Старицких, 1560-е гг.): та же композиция (Богоматерь с теми же двумя спутниками слева и Сергий в сопровождении своего ученика Михея справа (Тр.-Серг. Лавра [1968], илл. 143); четвертый – хоругвь (XVII в.) с изображением сцены явления Богоматери в варианте, близком к илл. 151-10, с той разницей, что Голгофу заменяет ее упрощенный символ, находящийся внутри церкви и образующий центр композиции (Тр.-Серг. Лавра [1968], илл. 169).

Явление Богоматери Сергию Радонежскому с образом Святой Троицы Живоначальной. Икона. XVI в. ГРМ

Особо должна быть отмечена композиция на тему успения Сергия, из церкви Сергия Радонежского в Новгородском Кремле (между 1459 и 1463 гг.), см. Лифшиц 1887, илл. 391.

Еще необходимо остановиться на двух моленных («молениях») иконах Сергия Радонежского, находившихся в его келье (иначе их называют келейными). Одна из них – святой Николай (XIV в., см. Тр.-Серг. Лавра [1968], илл. 58, см. илл. 16), другая – Богоматерь Одигитрия (тоже XIV в., см. Тр.-Серг. Лавра [1968], илл. 61, см. илл. 17). Обе иконы стали предметом блистательного богословского и искусствоведческого анализа Флоренского, как кажется, исчерпывающего тему.

Источник: Топоров В.Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Том II. Три века христианства на Руси (XII-XIV вв.). – М.: Школа «Языки русской культуры», 1998. С. 633-665.

Литература

Алпатов 1933 – Алпатов М.В. Историко-художественное значение русской миниатюры XVI в. // Древнерусская миниатюра. – М., 1933.

Антонова-Мнева 1963 – Антонова В.И., Мнева Н.Е. Каталог древнерусской живописи. Опыт историко-художественной классификации. Т. 1-2. – М., 1963.

Арциховский 1944 – Арциховский А.В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. – М., 1944.

Белоброва 1958 – Белоброва О.А. Посольство Константинопольского патриарха Филофея к Сергию Радонежскому // Сообщения Загорского историко-художественного музея. Вып. 2., 1958.

Белоброва 1966 – Белоброва О.А. О некоторых изображениях Епифания Премудрого и их литературных источниках // ТОДРЛ. Т. 22., 1966.

Буслаев 1910 – Буслаев Ф.И. Для истории русской живописи XVI в. // Сочинения. Т. 2. – СПб., 1910.

Кадлубовский 1902 – Кадлубовский А.П. Очерки по истории древнерусской литературы житий святых. – Варшава, 1902.

Кочетков 1981 – Кочетков И.А. Иконописец как иллюстратор жития // ТОДРЛ. Т. 36., 1981.

Лазарев 1955 – Лазарев В.Н. [Житие Сергия] // История русского искусства. Т. 3. – М., 1955.

Лифшиц 1987 – Лифшиц Л.И. Монументальная живопись Новгорода XIV-XV вв. – М., 1987.

Лихачев 1954 – Лихачев Д.С. Изображение людей в житийной литературе конца XIV-XV вв. // ТОДРЛ. Т. 12., 1954.

Лихачев 1962 – Лихачев Д.С. Культура Руси времени Андрея Рублева и Епифания Премудрого (кон. XIV – нач. XV в.). – М.-Л., 1962.

Николаева 1966 – Николаева Т.В. Троицкий живописец XVI в. Евстафий Головкин // Культура Древней Руси. – М., 1966.

Попов 1975 – Попов Г.В. Живопись и миниатюра Москвы середины XV – нач. XVI в. – М., 1975.

Сахаров, 1849 – Сахаров. И. Исследования о русском иконописании. Кн. 2. – СПб., 1849.

Филатов 1966 – Филатов В.В. Икона с изображением сюжетов из истории Русского государства // ТОДРЛ. Т. 22., 1966.

Филатов 1969 – Филатов В.В. Три века в одной иконе, или о чем рассказала исследователю удивительная находка в Ярославском историко-художественном музее (икона, написанная на основе «Жития Сергия Радонежского» Симоном Азарьиным), 1969.

Др.-р. иск. Катал. 1966 – Древнерусское искусство. Каталог. – Л.-М., 1966.

ТОДРЛ – Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы.

Тр.-Серг. Лавра [1968] – Троице-Сергиева Лавра. Художественные памятники [б.м.], [б.г. (1968)].

1000-летие 1988 – У истоков художественной культуры. К 1000-летию Крещения Руси // 1000-летие русской художественной культуры. [Каталог выставки]. – М., 1988.

Сокращения:

БАН – Библиотека Академии наук. Санкт-Петербург.

ГРМ – Государственный Русский Музей. Санкт-Петербург.

ГТГ – Государственная Третьяковская галерея. Москва.

МиАР – Музей древнеруцсского искусства им. Андрея Рублева. Москва.

РЯХМЗ – Ростовско-Ярославский архитектурно-художественный музей. Ростов.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Нужно заметить, что по данным о распространенности иконных образов русских святых примерно в течение века перед 17-м годом безоговорочное первенство принадлежало Сергию Радонежскому. Иконные образы Серафима Саровского, канонизированного лишь в начале XX века, с тех только пор и начали свою экспансию, но времени для того, чтобы приблизиться в этом отношении к распространению иконных образов Сергия оставалось слишком мало.

[2] Разумеется, эта непрерывность относится, прежде всего, к тому, что на глубине сознания формирует некое целостное восприятие образа. Такую непрерывность не замечают, что, конечно, никак не означает, что зритель свободен от ее воздействия. Характерные приемы ограничения сферы непрерывного, если угодно, частичной ее дискретизации, обнаруживают себя на верхних уровнях сознания, ориентированных на осмысление – сюжет, люди, вещи, ландшафт – природный или культурный и т.п. «Клейма» в иконах Сергия с житием – один из наиболее излюбленных приемов дискретизации целого и непрерывного. Результаты использования этого приема наглядно свидетельствуют, что в этом случае «изобразительное», живописное существенным образом теряет свою суверенность и подстраивается к словесному тексту – и не только к его основным содержательно-тематическим и композиционным «узлам», но и к избираемой словесным текстом последовательностью развертывания содержания (ср. порядок клейм в иконах Сергия с житием и порядок событий в словесном тексте-источнике Епифания).

[3] Иконописным работам святителя Феодора не повезло: ни одна из них не дошла до нашего времени, и наши сведения о них черпаются исключительно из письменных источников. Кстати, есть указания, что иконописью архиепископ Феодор занимался в первом периоде своей жизни.

[4] Нельзя исключать, что это был первый после составления Епифанием «Жития» Сергия опыт создания визуально воспринимаемого образа Преподобного.

[5] Широта лба Сергия на этом покрове дополнительно акцентируется довольно резким сужением лица ниже ушей.

[6] Уместно привести здесь порядок клейм – 1. Рождество Сергия; 2. Видение отроку Варфоломею; 3. Варфоломей приводит старца в дом родителей; 4. Посвящение в иноки; 5. Сергий прогоняет бесов от келлии; 6. Афанасий Высоцкий посвящает Сергия в игумены; 7. Изведение источника; 8. Исцеление мертвого отрока; 9. Отец благодарит за исцеление сына; 10. Сергий беседует с «некиим земледельцем»; 11. Приход послов от патриарха Константинопольского Филофея, принесших Сергию параманд и схиму; 12. Явление Богоматери Сергию; 13. Видения огня во время совершения литургии; 14. Исцеление слепого епископа; 15. Положение во гроб; 16. Обретение мощей Сергия; 17. Явление Сергия во сне благочестивому человеку Бороздину; 18. Явление Сергия и Никона во сне больному Семену Антонову; 19. Явление Сергия во сне архимандриту Иоасафу. – Общая площадь клейм существенно превышает площадь самой иконной части.

[7] B миниатюрах такие последовательности иконных клейм транспонируются в серию миниатюр, посвященных жизни преподобных и как бы выстраиваемых при их осмотре «по ряду». Тема Сергия в миниатюрах особая и предполагает особый же разговор о ней. Характерный пример – миниатюры «Жития» Сергия Радонежского из Лицевого летописного свода XVI в. (Морозов 1987, 71-87, ср. илл. 1-6) из Библиотеки Академии наук (СПб.). Миниатюры образуют изобразительный ряд, охватывающий основные жизненные события: илл. 1 – Разгром Ростова московским воеводой (БАН, 31.7.30-2, л. 382); илл. 2 – Уход Варфоломея от мирской суеты (БАН, 31.7.30-2, л. 385 об.); илл. 3 – Сергий в пустыни (БАН, 31.7.30-2, л. 395 об.); илл. 4 – Сергий в монастырских трудах (БАН, 31.7.30-2, л. 399); илл. 5 – Сергий в монастыре (БАН, 31.7.30-2, л. 408); илл. 6 – Моления Сергия (БАН, 31.7.30-2, л. 432). Как видно, в рукописи «ряд» нарушается, а в публикации исследователя нарушения устраняются и восстанавливается подлинный «ряд». – Для понимания трагедии, пережитой родителями Сергия и им самим во время разгрома Ростова, и «антимосковских» настроений Сергия (Кадлубовский 1902 и др.) важна первая миниатюра: предельно суженное городское пространство, забитое людьми, на переднем плане – человек, подвешенный за ноги на виселице, рядом палач и, видимо, кто-то из горожан, пытающийся уговорить палача не мучить жертву.

8 Октября 2018

www.stsl.ru

Сергия радонежского характеристика


Материал для сочинения. Сергий - характеристика литературного героя (персонажа)

Сергий — главный персонаж «Жития». Родился ок. 1314 или ок. 1321 г., умер в 1391 или, более вероятно, в 1392 г. Основатель и игумен Троицкого монастыря в окрестностях города Радонежа (ныне Троице-Сергиева лавра в городе Сергиевом Посаде Моск. обл.). Мирское имя С. — Варфоломей.

С. принадлежит к «чину» преподобных — святых монахов. Христианский подвит С. заключается в возрождении традиции общежительства — монашеской жизни, основанной на полном отказе от личного имущества и на совместном исполнении монахами всех забот по монастырю, в помощи нищим и убогим, в создании нового для Руси монашеского служения — пустынножительства (С. и его ученики основывают монастыри в глухих местах, а не в городах или пригородах, как прежде). С. также исполняет служение обществу, Русской земле (благословляет князя Дмитрия Ивановича на борьбу с монголо-татарами перед Куликовской битвой). Отдаленность от мира с его соблазнами сочетается в деяниях С. с молитвенным прошением о благополучии Русской земли, обращаемым к Богу, с заботой о мирянах — нищих и убогих.

С. кроток и смирен, лишен властолюбия и честолюбия; он — бессребреник и труженик, не гнушающийся исполнения тяжелой работы в монастыре. С. — твердый борец с бесовскими искушениями. Он созерцатель, молитвенно погруженный в божественные тайны и удостоенный особенного мистического дара. Ему открываются видения, отличающиеся особой глубиной.

Соединение в образе С. привязанности к уединению и пустынножительству с общественным служением, особенной смиренной и «тихой» кротости с мистическим даром отличают С. от египетских отшельников (Антония Великого и др.), палестинских святых и Феодосия Печерского, жития которых были использованы Епифанием при создании образа Троицкого игумена.

«Житие» подробно повествует о святом от его рождения до кончины. С. рождается от благочестивого ростовского боярина Кирилла и его жены Марии; он — второй из трех сыновей. Рождение святого в благочестивой, истинно христианской семье — общее место житийного жанра.

Рождение С. предваряет чудо, удостоверяющее открывающуюся позднее его святость и указывающее на мистическую значимость Троицы в жизни С.: во время литургии в храме еще не родившийся С.-Варфоломей трижды прокричал в утробе матери. Мистический смысл, символизирующий триединое Божество, имеет и рождение у Кирилла и Марии трех сыновей. Печать божественной благодати и избранничества отмечают С. еще до рождения, подобно многим греческим и русским святым: в «Житии» проводятся аналогии с пророком Иеремией, Евфимием Великим, митрополитом Петром и другими СВЯТЫМИ.

Под влиянием чуда мать советуется с отцом об обете посвятить будущего младенца Богу: так приоткрывается судьба С., ставшего монахом.

Богоизбранность С. проявляется и в его поведении в младенческом возрасте: С. отказывается от материнского молока по средам и пятницам — в постные дни недели.

Священник Михаил, крестивший С.-Варфоломея, узнав от матери младенца о совершившемся перед его рождением чуде, прозорливо считает, что ребенок — будущий великий святой, и объявляет матери младенца: «Не скорбите о нем, но, напротив, радуйтесь и веселитесь, ибо будет ребенок сосуд избранный Бога, обитель и слуга Святой Троицы».

Начало жизни С.-Варфоломея как личности обозначено крещением. С. становится свидетелем совершающихся с ним чудес и после принятия монашества чудотворцем.

С.-Варфоломей, в отличие от своих братьев Стефана и Петра, с трудом научился грамоте и читал «медленно и не прилежно». Отсутствие природного дара постижения книжного знания у отрока восполняется сверхъестественно обретаемым даром. Отрок молится Богу, просит помочь выучить грамоту. Однажды он встречает священника, который дает ему вкусить нечто, похожее на маленький кусок пшеничного хлеба. После вкушения отрок получает дар понимания книг. Чудесный старец-священник беседует с родителями святого и открывает им: будущее, ожидающее сына, а затем становится невидимым. Сюжет этого чуда лежит в основе известной картины М. В. Нестерова «Видение отроку Варфоломею».

Еще в детстве С.-Варфоломей постится строгим постом, изнуряет свою плоть и с сокрушенным сердцем молится Богу о прощении своих грехов. Суровый аскетизм отрока, не достигшего, по сообщению «Жития», и двенадцати лет, вызывает возражения у матери. Мать указывает ему, что в столь юной возрасте не может быть больших грехов и что чудеса, происходившие с ним, свидетельствуют об избрании его Богом, об особенном религиозном призвании. Слова матери — первое искушение С.-Варфоломея, искушение гордыней. Святой остается чужд горделивым чувствам, он не уверен в своем призвании, но просит Бога о наставлении и подкреплении душевных сил.

Отрок С.-Варфоломей мудрый, как старец. «Старец умом, ребенок возрастом» — традиционный мотив, характеризующий святых в житиях. Поступки и помыслы С.-Варфоломея-отрока напоминают жизнь в отрочестве святого Феодосия Печерского.

Родители С.-Варфоломея переселяются из Ростова в город Радонеж к северу от Москвы. Видимой причиной переселения является разорение отца святого из-за насилий татар и московских вельмож, посланных в Ростовское княжество великим князем московским. Но внутренний смысл событий заключается в исполнении Божественного промысла, предназначившего С. быть основателем Троицкого монастыря под Радонежем. С. с родителями поселяется недалеко от места, где им будет основан монастырь.

С.-Варфоломей достигает юношеского возраста. Его братья женятся, но он отказывается исполнить просьбу родителей и вступить в брак. Он желает стать монахом, однако по просьбе родителей откладывает исполнение своего намерения. С.-Варфоломей обещает отцу и матери не покидать мир до их смерти.

Родители святого постригаются в монахи и затем умирают. С.-Варфоломей оставил принадлежащее ему имущество младшему брату Петру. Он уговорил старшего брата Стефана, принявшего монашество, поселиться в пустынном месте в чаще леса.

С.-Варфоломей и Стефан вместе решают посвятить основанную им церковь Святой Троице. В этом решении проявляется духовное родство, единомыслие братьев. Но вскоре пути братьев расходятся: Стефан не выдерживает тягот уединенной жизни в лесу и уходит в московский Богоявленский монастырь. Младший же брат, С.-Варфоломей, остается. В «Житии» молодой возраст С.-Варфоломея контрастирует с душевной твердостью святого, большей, нежели у старшего брата Стефана. Достигнув немногим более двадцати лет, святой постригается в монахи, и ему дается имя Сергий. Принятию монашеского сана предшествовало изучение монашеских порядков, приготовление к новой, жизни: «Преподобный отец наш не принял ангельский образ до тех пор, пока не изучил все монастырские дела: и монашеские порядки, и все прочее, что требуется монахам. И всегда, в любое время, с большим прилежанием и с желанием, и со слезами он молился Богу, дабы удостоиться принять ангельский образ и приобщиться к иноческой жизни». Оставшийся в лесном уединении С. побеждает похоть и другие страсти, укрощает страшного медведя, давая ему хлеб, вступает в борьбу с бесами. Борьба с бесами, стремящимися изгнать С. из леса, наполняет начальный период подвижничества С. Святость и твердость С. противопоставлены злому, вредоносному началу, заключенному в греховных страстях, воплощенному в диких зверях и'бесах. Повествование о встречах и борьбе С. с вредоносными силами разделено на три главных эпизода, подобно другим событиям его жизни. Это приход бесов с самим дьяволом в церковь перед заутреней; нападение бесов на С. в хижине святого, сопровождаемое угрозами и понуждением покинуть выбранное место; появление медведя, который, «как некий жестокий заимодавец», в течение года приходил к святому за куском хлеба.

Новый отрезок монашеской жизни С. открывает приход к нему монахов, желающих поселиться вместе со святым. С., молитвенный покой и безмолвие которого нарушают пришельцы, недоволен этим появлением и пытается их отговорить, но, испытав твердость их решения, С. дозволяет им остаться. Число этих монахов — «не больше двенадцати человек» — символично: С. и поселившиеся с ним монахи уподоблены Христу и апостолам.

Событие, означающее «начало» Троицкого монастыря и являющееся следствием прихода монахов к С., — избрание С. игуменом. Монахи трижды упрашивают С. стать настоятелем, и лишь на третий раз смиренный и любящий безмолвие и уединение С. вынужден согласиться. Троекратная просьба монахов С. принять настоятельство — новое свидетельство символического значения Святой Троицы в жизни святого. Три встречи С. со священниками предваряют пострижение в монахи, три просьбы монахов — поставление в игумены. Монашеская жизнь С. отмечена также тремя имеющими символический и провиденциальный смысл встречами. Священник Митрофан постригает С. в монашеский, сан, монахи побуждают С. принять настоятельство, игуменство, епископ Афанасий рукополагает С. в игумены.

Как игумен С. выступает в роли одновременно новатора и восстановителя старой монашеской традиции. Он получает послание от патриарха Константинопольского Филофея, который советует святому установить в монастыре общежительство. (Общежительство было впервые установлено на Руси святым Феодосием Печерским, игуменом Киево-Печерского монастыря, в начале 70-х гг. XI»Шв., но в последующие столетия эта традиция прервалась.) С. исполняет совет патриарха: «Повелел он твердо следовать заповеди святых отцов: ничем собственным не владеть никому, ничто своим не называть, но все общим считать; и прочие должности все на удивление хорошо устроил благоразумный отец».

В общежительстве, учрежденном С., воплощается христианский общественный идеал связующей монахов любви, взаимных забот друг о друге. Общежительство предполагает также помощь мирянам: нищим, увечным, больным. С. наставляет подначальных ему монахов заботиться о ближних.

Установление общежительства — деяние, в котором воплотилось предназначение С. Это событие выражает торжество христианских ценностей братской любви и помощи, оно — главное свершение С.-игумена.

Торжество христианского начала, проявившееся в учреждении общежительства, вызывает последнюю в «Житии» попытку бесовских сил сокрушить добродетели С., победить его смирение. Испытанию подвергаются братская любовь и кротость святого. Дьявол разжигает в брате С. Стефане, который вернулся в Троицкий монастырь, вражду и зависть к С. Стефан говорит. одному из монахов, что он, старший брат, а не С. должен быть по праву игуменом Троицкой обители. С., услышавший слова Стефана, ничего не говорит брату и другим монахам. Он тайно уходит из монастыря и поселяется на реке Киржач, где основывает новую обитель. Упрошенный троицкими монахами, С. возвращается на игуменство в Троицкий монастырь. Он вновь побеждает дьявольские козни, сохраняет кротость, смирение, беззлобие. Чуждый властолюбию, С. не гневается на брата. Свобода от властолюбивых и честолюбивых страстей проявляется и в других поступках С. Митрополит Алексий перед смертью (1378) просит С. согласиться стать новым русским митрополитом, но святой твердо отказывается.

С. стремится утаить присущий ему дар чудотворения. Он говорит отцу воскрешенного им ребенка, что ребенок не был мертв, но лишь «от холода ослабел». С. строго воспрещает отцу рассказывать о совершенном воскрешении.

Кроткое смирение, свобода от гнева и жестокосердия проявляются в отношении С. к подначальным монахам. Тем, кто пренебрегает ночными келейными молитвами, С. тихо и мягко напоминает о нарушении правил. С. лишен и честолюбивых страстей. Самоуничижение троицкого игумена выражено в нескольких эпизодах «Жития». Некий земледелец, наслышанный о С., приходит в монастырь увидеть его. Монахи говорят этому поселянину, что С. копает землю в огороде. «Тот в большом нетерпении не дождался, но, приникнув к щели, увидел блаженного в бедной одежде, весьма рваной и залатанной, в поте лица трудящегося. Он никак не мог подумать, что это тот, кого он хочет увидеть, которого он ищет, и никак не верил, что это тот, о котором он слышал». Монахи еще дважды говорят земледельцу, что человек, трудящийся в огороде, — прославленный игумен. Но пришелец не верит им. С., узнав от монахов о приходе этого земледельца, «с великим смирением поклонился ему до земли, и с большой любовью по-христиански поцеловав его, и, благословив, весьма похвалил крестьянина, который так о нем подумал. Этот случай дает понять, сколь великое смирение внутри себя имел Сергий, ибо такого поселянина, невежду, который негодовал и гнушался им, святой сверх меры возлюбил: потому что насколько гордые почестям и похвалам радуются, настолько радуются смиренные своему бесчестию и осуждению. И не только поцеловал его, но взял его за руку преподобный и посадил справа от себя, едой и питьем насладиться предлагая ему, с честью и любовью обходился с ним».

С. не сообщает крестьянину, кто он такой. Крестьянин убеждается в правоте слов монахов, только когда к монаху в старой, рваной одежде подходит некий князь, смиренно кланяясь до земли, и бедно одетый С. начинает с князем беседу.

Другой эпизод, функция которого — свидетельство о смирении С., рассказывает о том, как игумен нанимается в плотники к монаху Даниилу и просит в плату за труд решето гнилых хлебов. Эти хлебы составляют всю дневную пищу святого.

С. достигает высшей степени святости и показывает высочайшее смирение, питаясь гнилым хлебом. Рассказ о приходе к С. крестьянина и фрагмент, повествующий о плотницкой работе С. у монаха Даниила, показывают другую черту С.— «трудничество», постоянное исполнение тяжелой работы.

Функция нескольких эпизодов «Жития» — свидетельство о прозорливости С. Монахи ропщут из-за недостатка хлеба в обители. С. просит их положиться на Бога и немного подождать. И почти сразу же некий богатый христианин присылает в монастырь удивительно сладкий хлеб, т, е. хлеб послан самим Господом.

Несколько событий в «Житии» свидетельствуют о С.-чудотворце: С. воскрешает умершего ребенка, исцеляет бесноватого вельможу и тяжело больного человека. Он выводит из земли водный источник. Три первых чуда соответствуют евангельским чудесам Христа, четвертое — чуду Моисея, совершенному в пустыне.

Мистический дар С. проявляется в чудесных видениях, посещающих святого. Три чудесных видения составляют отдельные эпизоды «Жития»: это видение ангела, служащего литургию в храме вместе с С., посещение С. Богоматерью, которая обещает С. заботиться об основанном им монастыре, явление огня, осеняющего алтарь во время литургии, которую служит С. Три чуда приходятся на период игуменства С., достигшего предназначенного ему свыше сана, они приоткрывают мистическую связь святого с небесным миром.

В нескольких эпизодах раскрывается общественное служение С. миру, людям и Руси: С. наказывает лихоимца, отнявшего борова у бедняка (борова съедают черви); благословляет князя Дмитрия Ивановича и предрекает ему победу над Мамаем на Куликовом поле; С. молится во время битвы и, обладая даром прозорливости, внутренним взором видит все происходящее на Куликовом поле.

Как наставник и прозорливец С. представлен накануне смерти. Он за шесть месяцев предвидит свою кончину и наставляет монахов Троицкой обители жить в любви и согласии. Предсказание святым дня своей кончины и наставление подначальных монахов — традиционные мотивы житийного жанра.

После смерти С. «распространилось благоухание великое и неизреченное от тела святого», а лицо его «было светлым, как снег, а не как обычно у умерших, но как у живого человека или ангела Божьего, показывая этим душевную его чистоту и от Бога воздаяние за труды его». Эти чудеса исцеления больных у гроба С. удостоверяют его святость. «Житие» послужило основой для жизнеописаний основателя Троицкого монастыря, составленных в XIX — начале XX»Шв.: переложения «Жития», написанного иеромонахом Никоном (неоднократно изданного на протяжении XIX»Шв.), «Жизнеописания преподобного Сергия» (1909), созданного историком русской церкви Е. Е. Голубинским, и многих других популярных и научных биографических

Очерков, посвященных С. «Житие» — основной источник для историка Г. П. Федотова, создавшего портрет — духовную биографию С. в книге «Святые Древней Руси: X — XVII столетия» (Париж, 1931). Сведения «Жития» использованы в статьях богословов и философов П. А. Флоренского и С. Н. Булгакова, посвященных С. и его роли в истории русского монашества и святости. «Житие» было основным источником для художественной биографии-повести писателя Б. К. Зайцева «Преподобный Сергий Радонежский» (Париж, 1925) и др.

Все характеристики по алфавиту:

А - Б - В - Г - Д - Е - Ж - З - И - К - Л - М - Н - О - П - Р - С - Т - У - Ф - Х - Ц - Ч - Ш - Щ - Э - Ю - Я


Смотрите также